И снова об Йыване Кырле. «Навсегда молодой – черемисин с экрана...»

«Марийская правда», г. Йошкар-Ола, Республика Марий Эл

Заканчивается Год театра и... 110-летия со дня рождения легендарного актёра Йывана Кырли, чьё имя носит главная театральная премия Марий Эл

Моя беседа с журналистом, краеведом Валерием Мочаевым – это острое желание двоих марийцев, пристально интересующихся судьбой Кирилла Ивановича Иванова, ещё раз переговорить об известном, сказать о новом; поразмышлять о том времени, о неотвратимом, что несло оно и что определялось особенностями человеческой природы самого Кырли.

– Ты уже не раз заявлял, Валерий, что Йыван Кырля чуть ли не самый любимый тобою марийский герой. Не потому ли, что и он родом из Сернурского района, твой земляк, а ты известный активист сернурского землячества в Йошкар-Оле?

– Поэтому – тоже. Но куда важнее, что Кырла – выдающийся представитель нашего народа, прославивший его на весь мир. Человек, в котором сочетались недюжинная сила – физическая и духовная, большой талант, щедрость души, доброта... Вот он нищий пастух – а вот уже актёр, сыгравший роль ярчайшего героя в первом советском звуковом фильме, за пределами страны рассказывающий людям о стране Советов, одетый в костюм с иголочки, с претензией на аристократизм. Жизнь и судьба Кирилла Ивановича Иванова ещё много-много лет будут поражать наше воображение, служить образцом мгновенного взлёта талантливого человека.

В общем, как-то раз сел я и на двух страницах расписал мой личный план исследования этой личности. Так и озаглавил – «Мой Кырла». Вот, можешь экземпляр этого плана взять себе

– С чего ты начал? Ведь серьёзных письменных источников всего два – книга Михаила Исиметова 1984 года «Йыван Кырля: очерк жизни и творчества», однажды переиздававшаяся, и недавно вышедшая работа Юрия Соловьёва. Кстати, я с удивлением обнаружил, что Исиметова нет в последнем справочнике «Писатели Марий Эл».

– С них и начал. Исиметов выступает как исследователь, поисковик, интерпретатор и комментатор представленного материала. Соловьёв – как собиратель материалов, информатор. Потому спектакль, поставленный по его книге в национальном театре, кажется мне схематичным

– Чем, по-твоему, более всего ценны любые рассказы о жизни Кырли?

– Свидетельствами очевидцев. В поисках одного из них Исиметов приехал в молодой город Нефтекамск. Нужный человек оказался парикмахером. Михаил Исиметович сел в его кресло как клиент. В процессе стрижки и поговорил с мастером. Выяснил, что Алексеей Шайдуллин сидел вместе с Кырлой в одном из лагерей Карелии (КарЛаге).

Однажды вечером, рассказал Алексей, слышу: кто-то громко, душевно так поёт марийскую песню. Отыскал певца. Оказалось, это знаменитый Мустафа. За четыре года совместной отсидки мы стали близкими друзьями. В лагере нас называли братьями.

Именно Шайдуллин свидетельствует, что Кырла в лагерях продолжал писать стихи: «Днём пишет – вечером вслух читает нам».

– В прижизненных сборниках напечатано 22 стихотворения Кирилла Ивановича. До обидного мало. Приведу небольшой отрывок из моего очерка о Кырле: «Об одном сожалею. Не нашлись пока (не сохранились?) стихи, написанные им в лагерях. Думаю, получился бы литературный памятник сродни «моабитской тетради» его близкого друга Мусы Джалиля. Какие прозрения посетили нашего героя, что он пережил там, внутри себя? Не мог же столь сильный, умный, непримиримый человек не высказаться по поводу происходящего. Поднятый со дна на самую вершину и низвергнутый на дно ада, чтО должен был пережить, перечувствовать он, стойкий борец за правду и справедливость?! Именно всегдашней его готовностью к борьбе объясняется частая смена мест его заключения – одно страшнее другого: Соловки, Кандлаг, Беломоро-Балтийский канал, рудники Краснотурьинска на севере Урала».

– Николай Экк, режиссёр кинофильма «Путёвка в жизнь», поэтические тексты актёра оценил так: пролеткультовские, конечно, стихи, но есть в них лирические нотки марийского Есенина. Мне кажется справедливым мнение, когда-то высказанное одним научным сотрудником МарНИИ: языком, философией своих произведений Кырла может служить примером обобщённого представления о марийском народе. Кстати, М. Исиметов написал примерно то же: «Его стихи просты и задушевны, как народные песни».

– А я бы напомнил высказывание народного поэта Миклая Казакова:

«Написанное Йываном Кырлёй подобно пробившемуся из мелкого галечника и мерно текущему меж водорослей по ровному лугу, едва журчащему роднику: не особенно спешит, словно осматривается, желая увидеть и понять все красоты природы; от солнечного луча зажмурится, заблистает многими цветами, приманивает разную дичь, зовёт к себе уставшего в дороге человека. У такого родника и вкус свой, отличительный».

Слава Кырли началась стремительно – сразу после выхода на экраны страны кинофильма «Путёвка в жизнь». Популярность Кирилла Ивановича в московской среде была действительно большой?

– Несомненно. Людей к нему тянуло, как магнитом. Его хотели хотя бы потрогать. Общения с ним желали все. Вот из воспоминаний Надежды Ялкайн: «Вижу, идёт толпа народа. В центре два человека. Один высится над головами. Это Максим Горький в шляпе. Второго, низенького, разглядела лишь когда толпа приблизилась. Кырла! Явно видно, что именно к нему тянется большинство».

Интересны воспоминания композитора Зигмунда Каца. Однажды он повёл друзей – Йывана Кырлю и Мусу Джалиля – в гости к известному художнику. Тот жил не на первом этаже. Пока поднимались, жители дома, распознав Мустафу, в восторженном стремлении к нему запрудили лестницу так, что пройти к художнику не стало никакой возможности. Пришлось общаться с народом. Кац, кстати, хотел познакомить Исиметова с Экком и исполнителем роли Жигана артистом Жаровым. Не удалось, обоих не застали дома.

Ялкайн принадлежит и другое важное свидетельство. Якобы Горький сказал о Кырле: «Очень талантлив... Почти гениален». Правда, вот это «почти» направило меня по пути размышлений об опасностях, которые подстерегают всенародного кумира, если он не готов к огромности любви масс.

– Давай поговорим об этом. Итак, наш герой из нищих, батрачил, даже, бывало, просил милостыню. Но ведь затем учился в техникуме, на рабфаке Казанского университета...

– Бедным Кырла был не только в детстве, но и в юности. Деньги у него водились лет пять, не более, после известного взлёта. Деньги как приходили, так и уходили. Он никогда не был собственником, потому не приучен к уважительному отношению к вещам, деньгам. Такое отношение к жизни не располагает к осторожности, к дипломатичности.

Да, учился в родном для тебя Казанском университете. Но ведь на рабфаке знания давались детям рабочих и крестьян по их возможностям и разумению. Образования актёру по-прежнему недоставало. Надо было учиться и дальше, отрешиться, с головой уйти в мир знаний, чтобы привести в соответствие интеллект и предоставленные возможности роста. Но ставшие уже привычными восторги толпы поклонников не располагали к этому. Любовь народная – это наркотик.

– Мне нравится ход твоих рассуждений. Он, думаю, верен. Ты говоришь об образовательном уровне Кырли. А его природа: характер, пассионарность, эмоциональность, обострённое чувство справедливости, тяга к выпивке, наконец...

– Пьяным он, действительно, мог буйствовать. Известные примеры тому есть. Не так давно об одном таком случае я узнал из воспоминаний родственницы некоего Казакова, давно умершего уроженца Марисолы. В 30-х годах он учился в Москве, и Кырла его как земляка пригласил в ресторан. Сидели, выпивали. Артист с удовольствием вспоминал о родной деревне, близких людях... Но после нескольких тостов начал заметно пьянеть и капризничать, провоцировать ссору с официантом. Тот вызвал милицию. Кырла в сердцах кинул на стол деньги и стремительно вышел.

Я до недавнего времени думал, что из-за пристрастия к спиртному Кырлу вовсе не брали в зарубежные турне для встреч со зрителями. Но, увидев его фотографию 1932 года на фоне небоскрёбов Нью-Йорка, где он стоит рядом с высоченным американцем и на которой дарственная надпись этого поклонника, понял, что это не так. Хотя, думаю, за границу его выпускали редко.

О том, каким Кырла был в обыденной жизни, есть множество и других свидетельств. Вот какой-то геодезист, обедавший в одном из ресторанов Томска, пишет: зашли двое; одного сразу узнал: Мустафа. Тот, не обращая внимания на устремлённые взгляды и перешёптывания посетителей, спокойно общался с товарищем, покушал, рассчитался и скромно покинул ресторан. Никакой звёздности! Думаю, было это примерно в 1934 – 1935 годах, когда Кырла и известный марийский музыкант Павел Тойдемар ездили по стране, выступая с концертами. Исиметов пишет, что актёр не только пел, но и хорошо играл на гармонике.

Все трое живших в 1936 году с ним в одном номере гостиницы «Онар» молодых артиста в своих воспоминаниях о Кырле подчёркивают его скромность и отсутствие в нём заносчивости. Это же отмечал и народный артист республики Степан Иванович Кузьминых. И деливший с ним номер в июне 1936 года классик чувашской литературы Пётр Хузангай, приезжавший на торжества в дни юбилея Марийской автономной области...

О том, что касается природы этой личности, скажу так: с таким характером – прямотой, нетерпимостью к несправедливости, буйством во хмелю – Кырла рано или поздно должен был прийти к печальному финалу. Иначе он не был бы Йываном Кырлёй. Не будь пьяным, он избежал бы ареста в апреле 37-го, но мог пострадать позже.

– Соглашусь, пожалуй. Какова, по-твоему, истинная причина его внезапного переезда в Йошкар-Олу? Неужели только потому, что «любовная лодка разбилась о быт», по Маяковскому?

– Тех, кто знал об истинных причинах, уже нет. Как нет и публикаций об этом. Полагаю, причина в его творческой неудовлетворённости. Без ролей невозможно чувствовать себя артистом. Исиметов пишет, что Кырла встречался в Москве с председателем облисполкома Иваном Петровым, заручился его поддержкой. Ехал в Йошкар-Олу в уверенности, что будет и работа, и достойная зарплата.

Ему и жене, Тамаре Ивановне Мельниковой, решение, судя по всему, далось нетрудно: детей у них не было, отношения прекратили по обоюдному согласию.

– Возможно, этим он оградил бывшую супругу от опасности, от излишних расспросов-допросов, которые неминуемо возникли бы в связи с арестом мужа.

– Она отделалась заявлением, что с тех пор, как Кырла уехал в Йошкар-Олу, она ничего о нём не знает.

– Прожившая с ним два года, немало знавшая о нём cлужащая архитектурной мастерской топить его не пыталась?

– Не пыталась. Можно, конечно, предположить, что своим отъездом он ещё и спасал её. К личности Мустафы большой интерес проявляли иностранцы, встреч, бесед с ним желали и они. Всегда можно было напороться на подозрения, скажем, в шпионской деятельности. Вспомни известную нам историю с японским послом. А всего-то и было, что шёл Кырла по парку и к нему подошли шедшие навстречу три японца, заговорили с ним. После пришлось объясняться в отделении НКВД, где ему сообщили, что один из говоривший с ним – посол Японии. Можно думать, что следили только за японцами, а можно предположить, что за народным любимцем – тоже.

– В связи с чем Кырля прилетал в родную деревню? Из-за чего такая спешка, что пришлось просить самолёт?

– На похороны дяди. Он вообще любил бывать на родине. Рассказывают: пришёл на знаменитый сернурский базар, накупил два больших туеса калачей и раздал ребятам и девчатам. А своих деревенских – мальчишек и девчонок – любил угощать конфетами. По воспоминаниям Фёдора Захаровича Яндулова, однажды принёс в общежитие педагогического техникума два ящика яиц и – с присущей ему искренностью – был очень доволен реакцией благодарных студентов.

– О вечере того дня – 18 апреля 1937 года, когда Кырля был арестован, написано, можно сказать, в подробностях. У тебя нет ощущения, что – даже если Николай Горохов был провокатором и получил удар пустой бутылкой по голове – Кырля мог отделаться достаточно легко?

– Думаю, мог. Но усугубил своё положение «националистическими заявлениями», сделанными по пьяной лавочке в отделении милиции вечером того же дня. Открытое недовольство отношением к марийскому языку, громогласное утверждение на словах его приоритета – этого в 37-м году было более чем достаточно для получения не только срока, но и высшей меры. Потому уже назавтра «делом Иванова К. И.» занялась вся контора во главе с Карачаровым.

Есть основания думать, что специально на Кырлю чекисты не охотились. Просто все стороны конфликта в тот день трагически сошлись: и два молодых балбеса с Юринской стороны, и две привлёкшие их внимание актрисы за соседним столиком, и пьяная «звезда».

– Попробую всё же несколько усложнить вопрос наслоениями других фактов. Как известно, Кырля открыто выступал против традиционных особенностей в некоторых обрядах и одеждах марийцев, против любой религии, хотя сам, как утверждаешь, был крещёным. Вот в моём переводе два отрывка из его стихов. В одном он назидательно обращается к женщине-марийке, в другом выказывает презрение к религии в образе порушенной Марисолинской церкви.

1.
Швырнув шымакш подальше,
Ты выйди с новой верой,
В других одеждах (нарядах) даже,
На праздник вольной, смелой.

2.
Как мертвец, с лица испитый,
Как сошедшая в Аид,
Церковь белая в деревне,
Всеми кинута, стоит...

...Вот, завидя, между нами
Чиркну мысленно межу.
– Ну, прощай! И ты забыта, –
Усмехнусь и прохожу.

И не стихами только выражал он такое своё отношение к святому, сакральному. Одевался подчёркнуто по-европейски, мог на фоне довольно грязного на то время города пройтись в белом костюме с мопсом на поводке. Нетрудно понять, что тем самым наживал всё новых недоброжелателей как из простых марийцев, так и тогдашней интеллигенции. Коллектив театра, где ему дали лишь одну роль (бессловесного гостя на балу у Троекурова), ведь легко осудил и сдал его. Как осуждал и осуждал, сдавал и сдавал тогда одного за другим (впрочем, это уже отдельная история). Как думаешь, можно сказать: не только те два парня в ресторане, а и в целом тогдашняя городская среда – как марийцев, так и русских – отвернулась от него, потому что в 1937 году иного не было дано?

– Не думаю, что среда отвернулась. Тогда общество жило под прессом пропаганды, и всё, что делала власть, принималось как должное. Правду знали лишь единицы.

– В начале весны этого года 110-летие со дня рождения Кырли сернурское землячество отметило в стенах того театра, где он служил, пусть и недолго. По сценарию поэтессы Зои Дудиной, которая родом тоже из Купсолы, была представлена литературно-музыкальная композиция, где основными исполнителями были актёр Сергей Мамаев и актриса Любовь Купсольцева, оба родом из сернурских земель. Расскажи о том неожиданном, новом даже для тебя, что ты тогда узнал.

– В автобиографии Кырла пишет, что его отца, Ивана Семёновича, в 1921 году убили богатеи. И сын всегда это подчёркивал: мой отец пострадал от богатеев как активист комбеда. Понять его, сделавшего себе после революции выдающуюся биографию, можно. Но правда в другом. Родная деревня Кырли – Купсола (в переводе: деревня при болоте) – небольшая, богатеями не отличилась. Причиной смерти Ивана Иванова стало наказание ему за совершённое преступление. В голодный год они с братом украли у односельчанина козу. Пойман был только старший из братьев. Младшего он не выдал, взял вину на себя. По давней традиции его гнали через всю деревню, а люди – от мала до велика – по разу ударяли его палкой. После этого он скончался.

– Да, поэт всегда остаётся поэтом. Как ни скрывал Кырля действительную причину смерти отца, а в своём самом знаменитом стихотворении «День рождения» всё же немного проговаривается:

Доля наша вековая –
Нищий, тёмный весь народ;
Пот «для дяди» проливая,
Так отец мой и помрёт.
Много видел, «эй, ты!» звался,
Всей деревни на виду
Под нагайкой убивался
И... неделю был в бреду.

Когда это переводил, я правды, конечно, тоже не знал. Ты мне рассказывал, что один из сельчан ни за что не хотел бить Ивана Семёновича (может, другом он ему был). На днях я поговорил с Зоей Дудиной, выспросил некоторые подробности. Добряком оказался её прадед по материнской линии. Звали его Павыл кугыза (дядя Павел). Спрятавшегося на полатях, его выволокли на улицу и заставили всё-таки нанести удар палкой. После этого он, говорят, заплакал. Жестоко, но справедливо?

– Справедливо. Не твоё – не бери.

– На том вечере в театре вы, сернурцы, кажется, приняли какое-то важное решение относительно исторического имени Кирилла Иванова...

– Выручка от проданных билетов, а также собранные и собираемые деньги пойдут на изготовление памятника Йывану Кырле и установку его в Сернуре. Кстати, охотно участвовавшие в сборе средств сотрудники МарНИИЯЛИ сдавали надыр (вклады) мне.

– Ты был одним из тех, кто в июле 2010 года устанавливал памятную доску в тех местах, где нашёл свою погибель наш славный земляк. В городе Краснотурьинске Свердловской области...

– Этот день невозможно забыть. Красноуфимский мариец, агроном и жрец Леонид Канакаев с товарищем загрузили в легковушку необходимое оборудование и взяли нас, представителей Марий Эл – Зинаиду Ермакову из Марисолы и меня. Очень долго ехали на север области. В Краснотурьинске к нам присоединились главный жрец Татарстана Олег Третьяков и писатель Маргарита Ушакова, которая в то время там жила.

Доску установили, где мемориал памяти своих сородичей соорудили немцы. Она гранитная. На ней надпись: «Памяти марийского поэта и великого киноактёра, исполнителя роли Мустафы в первом советском звуковом фильме «Путёвка в жизнь» (1931) Йывана Кырла – Иванова Кирилла Ивановича (16.03.1909 — 3.07.1943). Похоронен в г. Краснотурьинск. Благодарный марийский народ». На фотографии Кырла нежно улыбается. Спасибо уральскому марийцу, предпринимателю из деревни Русская Тавра Красноуфимского района Свердловской области Владимиру Айметову. Он оплатил материал и работу по изготовлению памятной доски.

– Когда от Юрия Соловьёва я узнал, что она установлена, то как-то сразу спокойнее стало. Почему? Это легко понять, прочтя моё стихотворение «Уральская сказка» 2012-го года. Предлагаю публикацию нашей беседы в «Марийской правде» завершить им и стихотворениями Йывана Кырли 1930 года и Зои Дудиной в моих переводах.

ВЕСЕННИЙ ДЕНЬ

Солнце жарит. Тает снег.
Струйкой с жёлоба вода.
День игрив, рождает смех.
Рвётся ввысь душа и та.

Парни, девушки, резвясь,
Ходят вместе вдоль села;
Старше кто – в делах увяз,
Их заботушка взяла.

И грачам окрестных рощ
Есть о том орать резон;
Даже курицам невмочь –
Закудахтали: с е з о н!

Пусто стало на печи –
День теплей, чем кирпичи.
Всех душа давно не спит,
Всех – уже весенний вид.

...Солнце. Жарко. Снег сошёл.
Всюду выводков семья.
Вот в зелёненький камзол
Наряжается земля.

ВОЛЬНАЯ ПЕСНЯ КЫРЛИ

Он с Фортуной сыграл –
И, представьте, был в фарте:
Нам устроил аврал
Возвратившийся в марте.

Извлекая из бездн,
Имя крикну: «Кырля!..»
Дай споём твою песнь
Мы веселия для.

Но... осколками тишь,
Жмутся в ужасе годы...
Тридцать семь – ад то бишь...
Чёрт – похлеще Ягоды.

Тройка на кандалы.
Трое сбросили китель...
Где же мы, удалы?
Где он, ангел-хранитель?

Вот была молотьба...
Вы – мне: дело, мол, в доле.
Только то не судьба –
Изуверство, не боле.

...Как марийку вознёс!
Как ответила мама:
Имя сына – до звёзд!..
Да, но не для бедлама.

Весь приход: песней той
Мустафы-уркагана
Навсегда молодой –
Черемисин с экрана.

Вечный миру донос
На сообщество троек...
Шеремет, Кырла тос*,
Что же воздух-то горек?!
19.04.98

*Шеремет, Кырла тос: Эх, друг Кырля.

УРАЛЬСКАЯ СКАЗКА

В городе Краснотурьинск создан коллектив барабанщиц.
Из Интернета.

БЫЛЬ Краснотурьинска – как страшная сказка,
и все его подвиги мне не отмазка:
что славу он нашу сгубил – Мустафу,
я сонмы проклятий в отместку зову.
И как бы рассудочно вы ни бренчали,
но громче, превыше, но злее печали:
за что (!) не для жизни такая путёвка,
как нож под лопатку народу, издёвка?

Тут вихрем несли б его звонкие сани –
там камни, там камни, там камни, там камни.
Рожали тут мамы им кинутых мест,
чтоб жили, покамест жить не надоест,
а там – то этапы, то лесоповал,
кому-то хотелось: скорей бы устал…
По сути бессмертного, злобный Урал,
ты всё же домучил, добил, доконал.

ЖИЗНЬ в Краснотурьинске и ныне не баска:
там снова какой-то магнат Дерипаска
в рабочих тревожит достоинства пыл,
что снова зарплату им выдать забыл;
с войны без простоя гнобивший рудник
в испуге – закроют! – потерянно сник;
и у барабанщиц ансамбля «Славянка»
не марш выбивается, а перебранка.

НО я не об этом из Йошкар-Ола –
о том, что скончался там где-то Кырла,
тот самый мариец всемирно известный,
бокситовой шахты глядящий из бездны.
Зарыт ли он, сброшен ли, силой ли врос,
в глазах его вечным укором вопрос:
раз мы не считаемся больше врагами,
с блинами когда вы сюда, с пирогами?

МАРИЙЦЫ обязаны течь сюда, течь
и лить в эти жерла без устали речь –
её-то, родную, услышит и мёртвым…
Он им, на поверхности нынешним ордам,
как эхо без имени, чуждый, чужой;
по косточкам ходят – стоят над душой
как будто, беспечностью старой тревожа,
раз вновь над народом глумится вельможа. 

Подняться бы гневу, как Муромцу с печки,
чтоб, как перед дракой, откинулись плечи,
но… видит, глазам уже свыкшимся веря:
ни сёла не встанут, ни город-тетеря,
е г о р е в о л ю ц и е й нищих стращают,
те, странно, души в изуверах не чают,
придушат, пожалуй, Онара впотьмах 
на родине, если лишь трепет в умах.

НОСИТЕЛЬ судьбы раз её же кузнец,
не выйдет у сказа счастливым конец.
Куда там сказителю края Бажову 
до притчи моей, пробудившей изжогу,
до сказки, где всюду невольная желчь –
от горя, что всё не желает залечь.
Пусть думают: лает, да хлеба не просит.
Но ветер-то, помните, носит и носит*. 

*«Сказ мой, ветер, разнеси-ка соплеменникам окрест…». Строка из самого известного стихотворения Йывана Кырли «День рождения».

Герман Пирогов